«Обло, озорно и лаяй»

— Как Стёпушка? Тоскует по школе?

— …. Занимается русским по мере сил и желания. Из списка прочел мало, зато перечитал Пушкина и своего любимого Гарри Поттера.

(Из беседы с мамой Степана)

Степан, примечательный юноша чуть за 13, не осилил рекомендованный список на лето для среднего ученика 8 класса. Я чуть было и лелеяла надежду на эту летнюю рекомендацию, но, когда сама принялась за чтение, поняла, что за Степана счастлива.

Кто в детском уме и доброй памяти станет читать все эти труды? Для просвещения нашего всякий, кто прочтет, есть ребенок особенный, достойный почестей и вопроса: «Что понял ты из путешествия господина Радищева или из жизненных приключений славного идальго Кихота?»

Я задумалась, что преподаю в лицее: литературу или её историю?

Мол, вот был такой Карамзин, написал много истории. Вот его Лиза, душой богатая, но, увы, несчастная. И поверьте, иначе она поступить не могла, пруд и сентиментализм едины.

Следующим был бы Александр Николаевич Радищев, обязательно пропишите даты жизни, прославившийся многодневной поездкой по всей нашей стране, с ее политическими, экономическими, нравственными и социальными язвами, за что был сослан во Сибирь.

Как же горько, что дети в 13 лет обязаны прочесть такой тяжелый текст. Во-первых, он, писаный десницею, давно писан, когда Александр Сергеевич языка еще не упростил. Посему читать его без перевода и интонации никак не получится. В «Зайцово» я ясно поняла, куда уж мне на уроке без вексельного права, без системы государственного устройства, без шумных чиновников той поры, без религии, без самого автора? Смыслу, откопанному в изысканном хитросплетении слов, я поражаюсь, но больше — правдоподобию и актуальности сказанного. А ребенок из этого текста, где герои — большие люди со своим контекстом, ничего не разберет. Пока.

Следуя списку, находим Гоголя, Пушкина и, конечно, радуемся. Однако с Акакием Акакиевичем мы бы немного обождали. Может ли мой ученик «примерить» шинельку, понять, что есть маленькие люди с именем Акакий, у коих легко можно шинельку-то подтибрить, когда мой ученик сам мал, ему многие перипетии жизни героя на чувственном уровне не известны. А что не имеет душевного сращения, не имеет смысла для познания. Так и рождаются уроки исторической литературы, приправленными теорией жанра, картиной средств художественной выразительности и автором-рассказчиком.

И если за Асю, опускающую взгляд, хитрую, ранимую, Асю-птицу, обидно станет, то за Ларису О. господина Островского остается испытывать недоумение. Такие страсти, такие страсти на Волге творятся, но соизмеримы они со страстями детскими, коим чуть за десять отроду?

Нахрапом среди этого книжного пира появляется господин Гюго и его «Собор…». Нет, нет у этого списка шансов заинтересовать моего Степана.

Совершенно ясно одно: книжные клубы создаются вопреки прочитанному когда-то, чтобы усладить слух наш мыслями откровенными, когда надо-не надо не соперничают, когда прочесть хочется, когда в прочитанном находишь себя, герой — не вырванный из эпохи неузнанный путник, а твой сосед, в коем очень хочется или не хочется видеть себя.

И коли такой клуб теперь есть и у меня, то пусть уроки остаются прежними, литература — классической, а умы моих книгочеев — свободными.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *