В «Букинисте» редко, но бывает Татьяна Никитична. Вчера удачно: «День. Личное». Грустное. Старенькое. Год 2001.

Эссе ее читаешь с периодическими восклицаниями. Таково и с размышлением «Квадрат»: начали за Малевича, а кончили за Толстого. Нимало не смущаясь, Татьяна Толстая обращается к личной драме Льва Николаевича, исчерпанной, как мы знаем, на станции Астапово. До кризиса у писателя случилось то, что однажды случилось в искусстве, а именно в искусстве Казимира Малевича — случился квадрат. Метафора кризиса, слома, бездны будущих изменений и заката «старого». Я читала и чувствовала равную авторскую неприязнь и к Толстому, и к постквадратью. Но не это заставило улыбнуться, а вот это предложение:

«Но продолжалась борьба, еще впереди была Анна Каренина (безжалостно убитая автором, наказанная за то, что захотела жить), еще впереди было несколько литературных шедевров, но квадрат победил, писатель изгнал из себя животворящую силу искусства, перешел на примитивные притчи, дешевые поучения и угас прежде своей физической смерти, поразив мир под конец не художественной силой своих поздних произведений, но размахом своих неподдельных мучений, индивидуальностью протеста, публичным самобичеванием неслыханного дотоле масштаба».

Всё в одном! (Тут о смерти писателя, если вдруг вы не поняли.) Однако! Написано-то ведь языком графа, ибо все хорошие писательницы выходят из синтаксических периодов. (Некоторые еще и из гоголевской «Шинели») Нора Галь тоже сейчас бы поспорила и поставила бы свое любимое — «мертвенно много».

И всё-таки в этом эссе есть и кое-что ностальгическое о творчестве и о творце:

«Художник «доквадратной» эпохи учится своему ремеслу всю жизнь, борется с мертвой, косной, хаотической материей, пытаясь вдохнуть в нее жизнь; как бы раздувая огонь, как бы молясь, он пытается зажечь в камне свет, он становится на цыпочки, вытягивая шею, чтобы заглянуть туда, куда человеческий глаз не дотягивается. Иногда его труд и мольбы, его ласки увенчиваются успехом; на краткий миг или на миг долгий «это» случается, «оно» приходит».

Я совершенно ясно понимаю, о чем тут речь, в связи с удачным и единственным моим рассказом. Оборачиваясь, я часто сомневаюсь, как так тогда написалось! И почему сейчас, собираясь с мыслями, новое «оно» не приходит.

У моего телефона в заметках есть два предложения от двух рассказов, живущих где-то внутри эппловских механизмов. В одном я постоянно меняю имя героя, может быть, поэтому текст никак не сдвинется с мертвой зимней точки своей:

«N*** пробирался уже часа два, но тугая снежная пустыня дороги становилась еще непролазнее. Худая одежонка почти не грела его, метель выла…»

Вою уже я. Во втором — боязнь неподъемности прозы скороперстой с месяцами только нарастает.

«В тридцати восьми километрах к западу от Таллина…»

В 38 км от Таллина — бывший концентрационный лагерь. Что и зачем он? Когда и кем виденный? Можем быть, некоторым предложениям просто не суждено стать периодами? Так и оставаться им толстовским полунемым «этим» — камнем без света.

Оставьте комментарий первым.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *