Люди — вечные нытики, бесчувственные обумажненные тролли, вокруг которых плывет тонкая и изящная жизнь. А Живое медленно гаснет в их примитивном нутре.

Вместо эпиграфа

В писательнице Толстой есть много притягательности. Она как неоклассика, как Довлатов в юбке, как Аверченко, даже немного профессор Преображенский и едва ли не герой Шукшина. Миль пардон, читатель! Каждый текст тактически неожиданный. В одном рассказе настоящая формула эссе и новеллы, очерка и трагического романа. Не тексты — этюды си-бемоль мажор, наполненные легким и глубоким слогом. Ее сборник рассказов «Река Оккервиль» есть сама жизнь. C’est la vie! (Мне кажется, надо именно по-французски.) Ее рассказ «Чистый лист» великолепен. Он должен быть прочитан моими юными лицеистами в книгоклубе. Непременно…

Итак, река. Оккервиль. Бледная, худая и грязная нонче речушка в красавце Петербурге. «Давай снимем квартиру на реке Оккервиль!» — просила я, пока не увидела реку на гугл-картах. Время не щадит даже реки… К слову, старинное название Оккервиль было впервые упомянуто на шведской карте 1699 года. У Большой Охты был приток, там и расположился полковник Оккервиль. Может быть, тогда, во времена шведского полковника, река была полноводной и мощной, как знать.

И всё же река есть река, то есть жизнь. И жизнь у Толстой самая естественная и немного метафорическая в рассказе «Чистый лист».

Tabula rasa — эфемерный шанс, который никогда не случится, ибо ничего не переписать, не стереть и возродиться в минуты бесконечных страданий, сомнений, непоколебимой уверенности, что ты живешь не своей жизнью.

Игнатьев — а-ля маленький человек, дурашка мира сего, симпатичнейший семьянин, чуткий огенревский листочек, оторвавшийся от ветки родимой. Не хочешь семью — пожалуйста, надоел сын — ладно, подавай Анастасию — прекрасно. Внимательный Игнатьев не просто чувствует тоску, он ее видит:

Каждую ночь к Игнатьеву приходила тоска. Тяжелая, смутная, с опущенной головой, садилась на краешек постели, брала за руку — печальная сиделка у безнадежного больного. Так и молчали часами — рука в руке.

И у всех ведь такие обстоятельства, однако внутри, тут, между почками и шеей, в сосредоточении дыхания — оно… Болит… Совесть? Сердце? Душа?

Живое…

И без Живого Игнатьев воспарил! Удалил Живое — и остервенел, оскотинился. Абырвалг проник во все его сущности. Гнусный, вредный Игнатьев — но счастливый!

Толстая пишет невероятно красиво с Живым, и невероятно уродливо после Живого. Так не вырезайте, не вырезайте живое! Оставьте его хотя бы для того, чтобы видеть красоту текстов мудрых книг. Хотя бы…

Оставьте комментарий первым.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *